Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

На его крик входит Михайлов:

— Что тут происходит?

— Да вот Федька воюет, рыцарь!

— Что же, — Михайлов хлопает казачка по плечу. — Он и вправду рыцарь. Если бы в прошлый раз не стащил лепешки, не знаю, что бы мы есть стали.

Гмелин хмурится:

— Так что же, Федор, лепешки, значит, были ворованы?

— Как ворованы? — вспыхивает Федька. — Все видели, как я их брал. Просто уцмий запретил всем что-нибудь нам давать. А людям нас жалко. Вот они нарочно и положили, чтобы я взял.

Наступает молчание.

Затем путешественник спрашивает:

— Михайлов, вы любите орган?

— Не знаю… — пожимает плечами студент.

— А я вот люблю, — мечтательно произносит Гмелин. — Там, где я родился, в церкви всегда играл орган. Фуги Баха. Вы знаете, мне кажется, у этой музыки есть цвет и запах. Цвет белый, а запах… запах соснового леса. У-у… — так гудят сосны. Плохо очень, что я не совсем верующий. Было бы какое-то утешение. Кто-то играет Баха, а твоя душа легко, как облачко, поднимается к небу.

— Бог даст, все уладится, — восклицает Михайлов, — и в скорейшем времени мы будем поспешать в Россию.

Глава XII. ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

«Родина! Где она? Там, где ты умер? Или там, где ты родился? Или там, где ты жил?» — сейчас рисовальщик Бауэр думает об этом. Его начальник родился в Германии, жил в России, умер в Персии. Олеандровый венок украшает чело ученого, а в руках у него персидская роза. Роза уже поблекла.

Бауэр смотрит на цветок.

— Розы быстро вянут. Они…

— Они слишком красивы, чтобы долго жить, — заканчивает его мысль студент Михайлов.

— Да, — кивает Бауэр. — Их трудно писать…

Художник и студент вновь смотрят на цветок, а потом Бауэр спешит к телеге.

— Не довезем мы его до России. Право, не довезем. Жара.

Они смотрят в небо: яркое, горячее солнце. Михайлов сегодня проклинает солнце. Пусть дождь, пусть слякоть, только не солнце. Если оно будет печь так еще день — все кончено. Придется хоронить здесь, во владениях уцмия.

— Черт! — Михайлов ругается и, испугавшись такого кощунства, торопливо крестится. — Спаси и помилуй… Гмелин тоже часто поминал это слово: «Помилуй нас, судьба».

Однако даже мертвого судьба его не баловала и не миловала.

Студент Михайлов не раз видел, как трудно умирали люди… И все-таки умереть в чужой стране…

Цок-цок-цок… — бойко стучат копыта. Лошади бегут рысью.

Рисовальщик поднимает голову и замечает перса на жарком, взмыленном коне.

— Великий аллах, — приветствует перс. — Благослови ваш путь и усей его розами.

В ответ путники едва склоняют головы.