Сержант Виктору не понравился, и он стал с преувеличенным вниманием изучать фонарный столб, облепленный объявлениями, налепленными так густо и многослойно, что его поверхность напоминала шелушащийся древесный ствол — березовый, пожалуй. Виктор уже собрался было для вида оторвать пару бумажек с телефонами, но тут сержант, которого, видимо, окликнули изнутри, встрепенулся, придал своей сонной физиономии деловой служебный вид и скрылся в магазине.
Стараясь не торопиться, Быков пересек улицу и сел за руль своего «москвича».
Свернутая в квадрат пленка по-прежнему лежала на сиденье. Мотор, чихнув, завелся, и Виктор, неторопливо отъехав от обочины, медленно прокатился мимо милицейских машин. Водители по-прежнему дремали. Он выехал на улицу с двухсторонним движением и направил «броневик» к дому. По дороге он заехал на заправку, а заодно купил водки и сигарет нанеся тем самым чувствительный удар по своему бюджету — до пенсии оставалась неделя.
Все-таки это было неправильно. Оставшийся лежать на полу труп старика каким-то образом разрушал стройную, налаженную систему, мешал, вот именно, как крошка под простыней.
И не в том дело, что Виктора могли арестовать — в конце концов, на войне как на войне. За идею надо не только сражаться, за идею надо быть готовым умереть. Именно мученичество делает идею бессмертной. Взять хотя бы христианство. Получило бы оно такое широкое распространение, не предай Иуда Христа? Вряд ли. Получается, что и от евреев на свете бывает польза."
"Нет, оборвал он себя. Совсем не это должно получаться.
Получается совсем другое. Идея нуждается в мучениках, требует полива и удобрения. Кровью и прахом… И чем величественнее идея, тем больших жертв она должна требовать. Гитлер это хорошо понимал, но он был псих и сифилитик и, естественно, все изгадил и испортил со своими вечными истериками и дурацкой челкой.
«Готт мит унс», — вспомнил Виктор. Так они писали на пряжках солдатских ремней. «С нами бог». Вот тут-то они и просчитались. Высоковато занеслись. Бог испокон веков был, есть и будет с русскими.
Бог не выдаст. Виктор, конечно, в диктаторы не метит. Нам бы свое дело делать потихонечку, мы не гордые. А из искры, как известно, возгорится пламя… Во глубине сибирских руд. Во глубине сибирских руд недаром слышится кряхтенье. Не пропадет ваш скорбный труд — дерьмо пойдет на удобренье. Классика бессмертна, господа жидомасоны. А В. Быков, хоть и не бессмертен, но пока что жив и ни в тюрьму, ни на тот свет не собирается. Мы с вами еще споем.
