Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Что с ними, они живы? - мне показалось, или в голосе Павила прозвучало нетерпеливое ожидание, на грани со страхом.

Мастер помедлил, наши взгляды встретились, и я чуть-чуть качнул головой, напоминая о достигнутом вчера соглашении.

- Нет, - прокричал он, задирая голову наверх, - здесь никаких таргасцев нет!

- Я понял… - в этих коротких двух словах такая обреченная печаль, что у меня невольно сжалось сердце. - Ждите сигнала. Лягте на пол и прикройте головы руками.

По сигналу Мастера все отошли от стены, а я скользнул в узкую щель в левом углу пещеры и, подтянувшись на руках, вполз в маленькую нишу, которую удачно отыскал накануне.

Это мой шанс - пусть он считает меня мертвым. Вот только почему такая боль, с чего так сильно щемит сердце? И почему я явно слышал в его голосе безумный страх? Страх за меня, тревогу и надежду…

Нет, я все выдумал. С чего ему переживать за жизнь раба, которого он ненавидит всей душой? Ну разве потому, что не над кем отныне будет измываться?

Вскоре раздался грохот взрыва.

Словно полмира рухнуло, прямо передо мной, а хлынувший в проем свет солнечного дня достиг даже убежища, где я сидел. Рискнув немного выглянуть, увидел, как монахи-воины тянулись к выходу, который был достаточно высоко. Вниз скинули короткую веревку, а наверху их принимали воины наемника, и мне опять почудилось, что вниз в пещеру смотрит сам Павил…

Нет, зря я это все затеял, он не уйдет отсюда, не проверив всю пещеру. Сейчас пошлет сюда отряд, меня найдут и снова приведут к нему.

Он и без того одержим своей ненавистью, а узнав про сына, совсем озвереет, обрушив свою боль и месть на одного меня, и я не знал, чего боялся больше - то ли физической расправы, то ли кипящих болью и презрением холодных серых глаз…

Павил спрыгнул в пещеру сам, едва лишь все монахи поднялись наверх, и я застыл, почти заледенел, боясь пошевелиться и не веря собственным глазам. Он что, настолько хочет получить меня назад в рабы, что превратился в настоящего безумца? Но почему ведет себя так странно, откуда в голосе отчаянье, надежда и чудовищная боль?

Я никогда его таким не видел! Он бегал по пещере, словно потерявшийся ребенок, и звал меня по имени, а не дурацкой кличкой.

Голос дрожал, вибрировал и умолял, так яростно и так настойчиво, что я чуть не поддался наваждению и не ответил…

- Герберт, ответь! Герберт, ты жив? - он шумно тяжело дышал, свет факела метнулся в щель, где я сидел.