Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Все, в общем-то, сбывалось пока по слову самого Ульриха: давеча приметив пылящую по большаку телегу, он прищурился из-под руки и проговорил раздумчиво: «Погляди-ка, друг Мартин, вон едет к нам добрый ужин, а то и сытный завтрак».

Саму историю, что Ульрих рассказывал нынче хуторянам, Мартин успел уж выучить едва ли не на память — благо, повествовалась она отнюдь не впервые. Прикрыв глаза ладонью — солнце уже стало бить кровавыми отблесками поверх туч, в которые опускалось, — Мартин следил за товарищем, что размахивал руками, что твоя птаха крыльями.

Тот дошел как раз до места в рассказе, где Вельзевул самолично являет себя из облака тьмы, подступившей к магистру и Ульриху, магистр же, читая экзорцисы и преисполняясь неколебимой верой, гонит Темного прочь купно со всем адским воинством. Впереди в его рассказе оставалось еще всенародное ликование и обед, якобы данный бургомистром и магистратом в честь великого избавления от напасти. Должно сказать, что благоразумие при таких рассказах по сию пору не оставляло Ульриха: всякий раз он называл местом произошедшего городки столь отдаленные, что простецы могли и не слыхать о таковых, но упоминал при том князей, во владениях которых те городки находились.

А уж о князьях, конечно, слыхали и в самых что ни на есть медвежьих углах, куда — раз или два — заносила Мартина дорога и фортуна.

Фортуна же сия, надобно сказать, была такова, что последние четыре года Мартин провел в пути: от города к городу, стремясь как постичь наибольшим образом искусства тривиума и квадриума, так и напитаться всласть легким вагантским хлебом.

Ульм, Мюнхен, Дрезден, Бреслау, Мец — все встречали его и все провожали прочь… Малым же городам и селениям, сквозь которые несла его школярская доля, и вовсе не было числа. Он учился, а порой и учил других, пел в кабаках и на улицах, пожинал урожаи милостыни, пару раз случалось становиться и комедиантом, а нередко — тащить, что плохо лежало. Вдовы, девицы и жёнки бывали к нему благосклонны, и оттого приходилось порой бежать гнева мужа-рогоносца либо ревнивого родителя, едва успев прикрыть срам и ухватить в охапку вещи.

В последние же месяцы Мартину все чаще вспоминался родной дом в далеком Остенвальде, покинутый тому уж годков как восемь, когда его, двенадцатилетнего, взяли от отчего двора племянники отца, кузены Вольф и Айзенгрим. В Шлезштадте, куда кузены держали тогда путь, и где Мартин провел первые четыре года, он и начал вкушать от щедрот школярства.