Давайте поговорим о вас. Не учительница и не тренер по фитнесу.
– Погодите! Мне интересно, как вы вырвались, университет окончили и стали «превосходительством».
Шаламова Дуня читала в десятом классе, стянула с прикроватной тумбочки отца. Книжечка-брошюрка была тоненькой, из серии библиотеки «Огонька». К приходу родителей с работы брошюрка лежала на месте. В это же время они проходили в школе «На дне» Горького. Учительница говорила о том, что с помощью образов людей дна писатель поднимает общечеловеческие нравственные проблемы.
И особо подчеркивала, что хотя наверняка в ночлежке говорили нелитературно и нецензурно, Горькому для создания характеров не потребовалась бранная лексика. Это – к дискуссии о допустимости «живой речи» в художественном произведении. У Горького было «литературное» дно, у Шаламова – натуральное. Художественное и документальное кино. Из Шаламова Дуня помнила, как помнят вкус чего-то мерзкого и отвратительного, эпизод, в котором уголовники развратили собаку, суку, по очереди совокуплялись с ней под гогот и на глазах у всего барака.
Поэтому примеры Виктора Сергеевича не показались ей шокирующими. Знание о наличии мерзкого – прививка от очередного рассказа о нем. И второе, что запомнилось у Шаламова, – настойчивое утверждение, что уголовников нельзя перевоспитать. Спустя много лет она пришла к выводу, что никакого взрослого человека нельзя перевоспитать. Он может изменить поведение, как переехать в новую квартиру, поменять точку зрения, как сменить прическу, но это будет тот же самый человек – в новой квартире и с другой прической.
– Ничего интересного, – сказал Виктор Сергеевич в ответ на ее просьбу. – Как веревочке ни виться. Порезали меня блатные, но сознательно недорезали, чтобы подыхал мучительней, сердобольный лесничий нашел, в больничку отвез. Там был замечательный парень-хирург, мы до сих пор дружим, он мне кровный брат. Подштопал, спас и кровь свою перелил. Я маме с папой позвонил, они примчались. У меня денег в схоронке было много, не все прогулял и пропил.
Папа, я тебе машину куплю. Мама, тебе бриллиантовое колье и шубу. Они смотрели на меня с печалью. Мол, Витя, ты такие надежды подавал. Зачем нам машина и колье, когда наш единственный сын – полуживой инвалид. В армию меня не взяли, по причине этой самой инвалидности. Когда домой вернулся, оказалось, что я почти разучился говорить литературно, экал, мэкал, глотая феню и матерщину. В университет поступить не мог – забыл школьную программу.
