Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Он развернулся, доехал до Тверской заставы, откуда еще можно было видеть приметный — голубой с белым — «Форд-Эскорт», но откуда сам он уже был недосягаем для взгляда из окна мезинской квартиры, и набрал телефон Столетника на углу комиссионного магазина электротоваров.

«Если он сейчас не ответит, брошу все к чертовой матери!» — дал себе установку Решетников.

Глава четвертая

…Куда же запропастился этот чертов мент Решетников?!

Я был близок к отчаянию. В отличие от вечно голодного Шерифа есть мне совершенно не хотелось, во рту постоянно присутствовал вкус окислившегося металла, адски болели ребра и голова.

Рюмка виски принесла облегчение, хотя я знал, что это ненадолго.

Мелкий, противный дождь кончился, но тучи на западе, куда выходило окно комнаты, слились в сплошную серую пелену, стало понятно, что солнца сегодня не видать — когда слабый теплый ветер сделает свою работу, оно успеет опуститься за горизонт.

В голову лезли нехорошие мысли. Я разделся, чтобы принять душ, и в это время зазвонил телефон.

— Алло! — рванув трубку из кармана куртки на вешалке, прокричал я. — Викентий! Ты где?!

Почему-то я был на все сто процентов уверен, что это он. И на все сто ошибся.

— Евгений? — спросил незнакомый женский голос.

Только бабы мне сейчас не хватало, будь это хоть сама Валерия!

— Да! — рявкнул я.

— Это Анна.

— Кто?!

— Анна Александрова, жена Валентина.

Голос был грустным, подавленным. Сердце мое остановилось: неужели Валька…

— Аня… — придержавшись за стенку, выговорил я, — что с ним?

— Он пришел в сознание.

Просит, чтобы вы немедленно приехали.

— Вы в Склифе?

— Да, в послеоперационной…

— Я выезжаю!

На то, чтобы одеться, ушла минута. Перепрыгнув через прикинувшегося покойником Шерифа, я пулей вылетел из квартиры и помчался в институт Склифосовского.

Не было ни малейшего сомнения в том, что Валя Александров пострадал из-за меня. Раз он, едва придя в сознание после операции, затребовал встречи со мной, значит, были на то веские причины.

Была суббота, тринадцатое, половина шестого вечера. И слава Богу, что суббота, иначе был бы час пик; тринадцатое ознаменовалось тем, что я вплотную соприкоснулся со смертью — Балашовой, Давыдова, Матюшина, майвинских архаровцев, да и своей собственной; единственный плюс заключался в том, что Бог был на моей стороне и я сумел выбраться из могилы — в самом прямом смысле. Сказать Каменеву — не поверит. И не надо.