— Я всю жизнь прожил в этом городе, но такого холода просто припомнить не могу. В такую, скажу я тебе, ночь им следовало бы платить нам за дополнительный риск. Сегодня ведь и замерзнуть тут недолго.
Детектив Коттон Хейз только молча кивнул в ответ. Пальцы его, сжимающие металлический корпус ручного фонаря, совершенно одеревенели от холода, несмотря на кожаные на меху перчатки. Он удерживал круг света на полоске травы между колонной и шоссе, сосредоточив на этом все свое внимание. Технический сотрудник лаборатории Питер Крониг, сидевший сейчас на корточках у его ног, был как раз тем парнем, с которым у Хейза не так давно получилась небольшая оплошность.
Он даже сейчас никак не мог решить про себя, хорошо это или плохо, что ему приходится в данный момент помогать Кронигу, который что-то разыскивает в промерзшей траве, излазив ее всю на коленях. В тот прошлый раз он довольно-таки резко и, пожалуй, зря спустил собак на Кронига и теперь, столкнувшись с ним так тесно по работе, испытывал некоторую неловкость от такого соседства.
Конечно же, Хейз совсем немного проработал в 87-м участке, когда судьба впервые свела его с Кронигом. И как каждый новичок, Хейз хотел выставить себя в самом лучшем виде перед остальными ребятами. И вот в присутствии Стива Кареллы, которого он про себя определил, как лучшего полицейского во всем участке, Хейз стал проезжаться насчет Кронига, причем прямо в полицейской лаборатории.
А потом Карелла задал ему изрядную головомойку, очень вежливо, правда, как это он всегда делает, в результате чего Хейз усвоил для себя весьма ценный урок — никогда не портить отношений с сотрудниками лаборатории. Он твердо заучил этот урок. И урок этот заставлял его придавать такое большое значение тому, что он теперь снова работает с Кронигом.
— Передвинь слегка свет, — сказал Крониг. — Посвети чуть левее.
И Хейз с готовностью посветил левее.
— И они будут говорить, что сейчас восемь — десять градусов ниже нуля, — сказал Паркер.
— Нет, вы представляете себе? Да сейчас стоит такой морозище, что дышать невозможно, а они себе твердят: “восемь-десять”. Я сам по радио слышал. Ну и холодина! А тебе, Хейз, разве не холодно?
— Холодно, — ответил Хейз.
— А что ты все время в молчанку играешь?
— Нет, я разговариваю, — сказал Хейз."
"Ему неприятно было оправдываться перед Энди Паркером.
