Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Всё то время не смолкали мольбы Владимира – истошные, надрывные и отчаянные.

Княгиня рухнула наземь, и лихорадка бесила её. К устам девушки подступила пена.

Фёдор, всё это время не сводивший взора со Владимира, лишь мельком поглядел на владыку, и неволей перенял ужас владыки своего.

Иоанн сохранял хладнокровную величественность, и жестокое лицо не давало слабины, но отчего-то вид княгини передёрнул что-то в самой глубине его души. Что-то покоробилось, и это не могло уйти от чуткого пытливого взора Фёдора."

"Владимир в какой-то миг замер, предаваясь леденящему душу смирению.

Осипший, слабый голос его, наконец-то стих.

Он глядел на тело нежной своей голубки, и жестокие нечистые духи шептали ему, кабы всё сложилось, не возжелай князь её в супруги.

Старецкий не мог отвести взгляда. Хотел, ибо пред ним свершился самый лютый кошмар зловещей ночи, но не мог отвести взгляда.

Хватка опричника ослабла, а то и вовсе отпустила Владимира.

- Почему так тихо? – осипшим голосом произнёс Старецкий.

Фёдор осторожно приблизился ко владыке, отводя взгляд на себя.

В этот миг Иоанн точно отмер и перевёл взгляд на брата.

Опричник обернулся через плечо – и было уж поздно что-либо делать.

Владимир топил своё отчаяние, испивая из кубка жадными глотками. Он никогда не был столь алчен до питья в эти последние мгновения своей жизни.

Агония Владимира длилась недолго. Иоанн не сводил взгляда, видя, как брат его, отроду немощный и слабый, как его до глупости доверчивый Вава исходит кровавой пеной.

Наконец, всё закончилось.

Фёдор стоял подле владыки, и боле всего на свете опричник желал унять ту глухую жестокую боль, которой терзался Иоанн.

Басманов не смел сказать ни слова, ибо никакие слова не воротили время вспять. Фёдор мог лишь быть рядом, подле своего государя, и сердце опричника скорбело вместе с царским сердцем.

Иоанн глубоко вздохнул, прильнув спиной к холодному трону.

Что-то навеки оборвалось.

Когда Басманов завидел, что владыка скоро молвит, опричник подался боле.

- Когда ты предашь меня, - произнёс Иоанн, - беги так, и прячься так, чтобы я не мог изловить тебя.

Ибо суд над тобой будет во сто крат страшнее, и жестокосерднее, ибо сегодня моё сердце обескровилось.

Фёдор стиснул зубы, внимая беспощадной царской жестокости. И ведал Басманов, и твердил себе, что ныне воля царская отравлена горем и несчастьем, и всё же речь Иоанна пришлась жестокой раной.

- Когда предам, владыка? – вопрошал Фёдор, прикусив губу до крови, да заглядывая в очи царские.