Вследствие чего все мои воспоминания о медицине будущего, с которой я сталкивался пусть и не слишком часто, но регулярно (и ноги ломал на горных лыжах, и аппендицит мне вырезали, да и вообще мы с Колькой раз в полгода ложились на недельку в нашу «придворную» клинику, чтобы обследоваться и слегка подлечиться), начали постепенно воплощаться в реальность. Ну, насколько это было возможно при существующем уровне технологий.
Основную массу исследований грибка Penicillium notatum Евгений Сергеевич скинул на Гозио (который теперь тоже работал на меня), категорически заявив, что это его, Гозио, открытие.
А сам занялся другими направлениями, вдохновленный озарениями, каковые всегда посещали его после наших с ним бесед. У меня сложилось впечатление, что он меня вычислил, но решил для себя ничего окончательно не уточнять, зато «выдоить» по полной. Евгений Сергеевич был настоящим фанатом медицины. С другой стороны, моим планам на пенициллин такое отношение Боткина шло только на пользу.
Гозио оказался куда более прагматичным и сам завел со мной разговор о том, что пенициллин, если довести его до ума, — настоящее золотое дно, поэтому нам не следует так уж торопиться с выводом его на рынок, пока не будем готовы занять монопольное положение. Что ж, хозяин — барин, к тому же это полностью соответствовало и моим планам."
"Сразу после Боткина меня посетил Яков Аполлонович Гильтебрандт.
Вообще-то с началом войны моряки опростоволосились. Покушение на меня, которое поначалу никто не соотнес с японцами, тем более что боевую группу захватили уже через несколько часов и виновные были установлены быстро, привело всех в Порт-Артуре в такой шок, что даже неспровоцированное нападение на наших стационеров в порту Чемульпо никто не воспринял как начало войны. Я же в тот момент лежал в коме. А японцы после потопления «Корейца» вроде как извинились и предложили считать это всего лишь неприятным инцидентом, каковые здесь, на Дальнем Востоке, в последние полгода происходили регулярно.
То перестрелка между миноносцами случится, то японцы сымитируют торпедную атаку на наши корабли, отвернув в последний момент, то остановят наш транспорт для досмотра. Однако, поскольку каждый мирный день работал на нас, я жестко, как Сталин в 41-м, требовал «не поддаваться на провокации».
