Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Краткосрочная загранка уже не бог весть какая привилегия, теперь многие таскаются, даже бывшие невыездные. Ну, пробился он в завсекторы, и что проку? Зарплата при нынешних ценах – смехота. Если б не тесть с его «кормушкой», да не жена с парфюмерно-косметическим приработком, жил бы Роберт, как все трудящиеся: кушал борщ из томатной пасты и икру минтая с морской капустой. По нынешним временам не то что НИИКС, но даже, страшно вымолвить, ЦК КПСС завидным местом работы быть перестал. Умные люди норовили пересесть в другие санки.

Вот Всеволод Игнатьевич из Комитета давно уже соскочил, и Роберту бы пора. Инерция мешала. А еще жалко было потраченного времени. И Дара, израсходованного, как выясняется, на ерунду – на членство в обанкротившейся партии, на дурацкую диссертацию, на полезные связи и прочую лажу.

Свои

Такие вот кислые думы одолевали Роберта Дарновского, когда он после завтрака курил на кухне и удивлялся на саундтрек, ни к селу ни к городу закативший целое гала-представление. Что же означает эта «Ода к радости»? К чему бы?

А потом в кухню заглянула наведшая марафет жена, сказала своим грудным голосом: «Ты чего сидишь? Даже тарелки не убрал» – и он сразу обо всем забыл.

Что-что, а искусство косметики Инна знала в совершенстве.

Чушь это, что к красоте привыкаешь. К уродству, наверно, можно. К красоте никогда.

Женщин красивее Инны он в своей жизни не встречал. Разве что на киноэкране. Изабель Аджани чем-то на нее похожа, но черт знает эту Изабель, какая она в жизни – скорее всего Инне и в подметки не годится.

Дело было даже не в красоте, ею рано или поздно наедаешься. Любоваться любуешься, а голода уже нет. Главное, чем Инна взяла прежнего плейбоя и держала крепко, уже который год, – таинственность. Вот крючок, с которого ни один мужчина не соскочит никогда. Особенно такой, которому, обычно достаточно (ха-ха) глазом моргнуть, чтоб пролезть в самую задушевную тайну.

К 27 годам Роберт Дарновский до такой степени изучил человечество, что его трудно было удивить потемками в чужой душе.

Как сказал поэт, «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей» – а если еще и слышал их мысли, тем более. Поэтому оснований для высокой (но вполне адекватной) самооценки у него хватало."

"Собою Роберт был хоть куда: значительный нос, волевая прорезь широкого рта, классные очки в массивной оправе, прямые волосы стильно расчесаны надвое, а-ля Тургенев. Женщины на Дарновского заглядывались. А посмотрела ему в глаза – считай, пропала.