Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Редькин сверкнул единственным глазом, шевельнул кайлом.

— Ешь!

Под смертной угрозой сожрал лютый приказчик мышь. Ел и молил:

— Не бейте меня, ребятушки! Пожалейте ради семейного, детишек много…

— А ты нас пожалел? — строго спросил Елистрат и показал на выбитый глаз: — Из-за кого на всю жизнь окривел?

— Сглупа я погорячился, братцы, — заканючил Свирид.

— А из-за кого повесилась на лесине сестренка моя? Не ты ли, бугай, изнахратил ее? — непримиримо сказал приказчику второй горщик, бороду которого прошибла густая проседь.

Приказчика повязали, и каждый выкладывал перед строгановским выжигой все свои наболевшие обиды и кровь. Слово за слово, горщики так распалились от гнева, что в короткий час насмерть уходили Свирида.

Утром рудокопы густой толпой пошли к варницам. Белесый дым скучно вился к низкому серому небу. Бабы вереницей таскали в амбары кули с солью.

— Хватит робить на барство, женки! — издали закричал Редькин. — Бросай кули…

На крик из варниц выбежали солевары. Из толпы испуганно предупредили:

— Берегись, горщики, Свирид-пес не порадует.

На цепь да рогатки на шею!"

"— Был Свирид, да весь вышел. Не стало его! — решительно оповестил Редькин. — Круши все!

Сразу загорелось сердце, вспомнилась вся горькая безрадостная жизнь. Солевары сошлись с горщиками и зашумели.

Елистрат с тремя горщиками кинулся в солеварни и выгреб головни из-под цырена.

— Жги! Ни к чему соль, коли нам и так солоно!

Белый огонь лизнул кровлю, и сразу вспыхнули два амбара. Женки, побросав кули, со страху заголосили:

— И-и, что теперь будет?

Дым темнее заклубился.

Писчики попрятались по углам, а Андрейко Мулдышка незаметно укрылся на сеновале. Стуча от страха зубами, он все крестился, творил молитвы и твердил: «Пронеси, господи, как бы не спогадались и меня зажарить!»

Но горщики и солевары топорами рубили лари и запоры в плотине.

— Пусть сгинет все, намаялись мы! — кричал Елистрат и подбадривал товарищей: — Хлеще руби, хлеще!..

В пролом рванулась и зашумела вода, быстро заполнила низины, подошла к варницам и устремилась к руднику.

Ерошка Рваный, годов под пятьдесят солевар, весь изъеденный едким рассолом, с глазами мученика, первый бросил ковш в цырен и сказал с сердцем:

— Хватит, наробились на господина, всех заживо изъело! Бросай, братцы, работу!

Он широко распахнул дверь. Солнце золотыми потоками ворвалось в солеварню. Ерошка расправил спину и всей грудью захватил вешний воздух, даже шатнуло ветром: голова закружилась.