Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Он заливисто голосит шесть раз. Восемь. Десять. Лена не шевелится. Телефон умолкает. Чуть позже снаружи о стену дома что-то глухо ударяется. В испуге Лена вцепляется в ручки кресла.

– Ветер, – успокаивает она колотящееся сердце, но сама себе не верит: погода-то сегодня тихая.

Телефон оживает снова, и Лена, опираясь о подлокотники, не обращая внимания на пронзившую руку боль, проворно встает. Клюка падает и откатывается, но Лена не тратит времени, чтобы ее поднять.

Запыхавшись, она хватает трубку, целлофан на руке протестующе шелестит.

Старуха неприятным, будто холодный прокисший суп, голосом обращается к ней:

– Алена, это ты?

Лене кажется, что это сон.

– Шура? – еле выдавливает она.

– Ровно в пять Шуру гонят к огненному чану раскаленными прутьями, – старуха смеется, а такое чувство, что это хохочет целое полчище демонов.

Лена замирает, рот открывается в немом изумлении. Демоны в трубке говорят:

– Помогите найти черных вдов.

– Я же звонила! – Лена дышит часто, как человек, пробежавший несколько кругов на стадионе.

– Сделала все, как просили!

– Особые приметы: черные пауки с красными черепами на брюхе. Самый мелкий достигает метра в длину. При обнаружении затаить дыхание, притвориться мертвым.

Лена хочет бросить трубку. Швырнуть ее на пол, растоптать ногами.

– Шура жрет мятные пряники до посинения. Жрет и даааавится.

Трубка сама вываливается из руки, а Лена нащупывает в темноте телефонный провод и вырывает его из розетки. Берет калькулятор и, зайдя в туалет, без зазрения совести кидает в унитаз.

Прежде чем скрыться в сливном отверстии, он зажигается противным, как увядшая трава, зеленым светом.

Во рту у Лены сухо, словно там поселился клочок выжженной солнцем пустыни, зубы – это кактусы, колючие, щетинистые.

Руки знают свое дело. Они глазируют молодую морковь, а потом вырезают кондитерской ложкой шарики безупречной формы. Обвалянные в сахарной пудре, с изюминкой прямо по центру, шарики эти жуть как напоминают глаза.

Ночью Лена просыпается с безотчетной тревогой, сдавившей горло стальным воротником.

Она забыла вечером задернуть шторы, как делала всегда, потому через прозрачный тюль теперь пробивается лунный свет и обледенелыми цветами ложится на ковер. Тишина напряженная, даже драматическая, словно пауза в театре, после которой непременно должна последовать смерть главного героя.

И в этом зыбком беззвучии, в этой взрывоопасной тишине Лена слышит скрип калитки. Шаги к дому. Она резко садится в постели, одеяло сползает на пол.