– Алексей Воинович, – сказал полковник, когда с пельменями было покончено и в рюмки вновь заструилась чистейшая смирновская. – Простите старому бурбону его навязчивость, но меня, откровенно признаюсь, гложет любопытство… Как вы оказались в Корпусе? То, что вы в Корпусе оказались, прямо-таки подразумевает некие непреложные детали: можно с уверенностью говорить, что происходите вы из потомственных дворян… хотя, пардон, бывают исключения… не католик… что вы прослужили в армии не менее шести лет, не имеете долгов, репутация ваша безукоризненна, располагаете достаточными средствами… Но это лишь – перечень непременных условий для всякого, поступающего в Корпус жандармов.
А вот побудительные мотивы… Знаете, на старости лет становишься любопытен не в меру. Новые люди – это всегда и новые загадки. Далеко не худшее кавалерийское училище, потом – гвардейская кавалерия, два ордена и Аннинское оружие за японскую войну… А что потом? Обожаю психологические ребусы, есть такая страстишка. Разумеется, если здесь есть свои секреты…
– Господи, какие там секреты? – сказал Бестужев устало.
– Знаете, Василий Львович, виной всему как раз господа революционеры. Да, именно так. Своими руками пополнили ряды охотников за ними… – он выпил следом за полковником, отставил рюмку, прожевал сочный ломтик нежно-розовой рыбы. – До войны я не интересовался политикой, как и большинство нашего офицерства. Знал, конечно, что творится в стране: радикальные партии, экспроприации, бомбы, поздравления японскому микадо с победами, отправляемые русской же интеллигенцией… Все равно, это было где-то далеко.
А потом, в мае шестого, взорвалась бомба. В прямом смысле. Эсеры бросили бомбу на одном из севастопольских бульваров – то ли за очередным «царским сатрапом» охотились, то ли просто так… жена и ее брат оказались в числе убитых, я сам спасся форменным чудом – увидев знакомого по училищу, отошел на несколько шагов, и по какому-то капризу баллистики осколки не пошли в ту сторону.
– Мои соболезнования…"
"– Нет, все сложнее, – признался Бестужев.
– С женой, откровенно говоря, не ладилось так давно и серьезно, что мы к тому моменту стали совершенно чужими людьми во всех смыслах. Да и братца ее терпеть не мог – ничтожество, пустышка, мот… Здесь другое. До сих пор вся эта революционная сволочь существовала где-то отдельно. Отдельно и отдаленно. Это был другой мир, никоим образом не соприкасавшийся с моим. И вдруг – соприкоснулось. Ясно стало, что нет двух миров, что они – в том же самом, в моем, в этом.
