– Значит, у вас еще какой-то финт за душой припасен? Василий, друг мой, прогуляйтесь за дверь, и не бойтесь, мы с господином приставом сами справимся… – и, когда за верзилой закрылась дверь, встал, наклонился к Данику, сказал доверительно: – Знаете, в чем ваша беда, дражайший Ефим Григорьевич? Да в том, что вы оказались меж жерновов. А это – иногда самое паршивое, что может с человеком случиться… Признаюсь вам откровенно: я не буду вас допрашивать вовсе. Да-да, представьте себе. И пристав не будет. Не хочу я терять с вами драгоценное время.
Для меня совершенно ясно, что вы каким-то боком причастны и к смерти Струмилина, и к исчезновению коноваловского подмастерья Штычкова, который был и не ювелирным подмастерьем вовсе, а работал в Петербургской охранке… Не говоря уж о вашем приказчике, которому вы поручили с компанией таких же ухарей напасть на меня вчера в парке… Ну да бог с вами. Я вас не буду допрашивать. Я вас попросту посажу в арестантский вагон и отправлю в Петербург. Вот там вас допросят… Впрочем, я неточно выразился.
На вас там навесят… – Он продолжал мягко, задушевно: – Знаете, почему меня сюда послали, Ефим Григорьевич? Да оттого, что в соседней губернии – кабинетские золотые прииски, при дворе испугались, что эта зараза – я о грабежах – может перекинуться и к соседям. Там, в столице, прямо-таки жаждут, чтобы им представили виновного. Лично я глубоко уверен, что вы, хотя и причастны ко многому, но играли сугубо подчиненную роль, а заправляли другие. Но кто будет слушать какого-то ротмистра? Главное, у юстиции появится кандидат в подозреваемые.
Вас быстренько размотают по полной. И виной тому будет ваше невезение. Ведь это вы, а не кто иной, засветились перед Тутушкиным, вы, а не кто-то иной, заплатили за номер Штычкова и вкручивали хозяйке, будто он уехал жениться. Вы маячили на приисках в роли сотрудника охраны. Другие в тени, а вы – вот он, под ярким светом. Даже Мельников в тени… Ефим Григорьевич, я совершаю служебный проступок, но почитайте уж, что мне насчет него прислали из Петербурга… – он перевернул лежащий на столе лист.
– Ну, ознакомьтесь, вы, как-никак, словно бы в рядах состоите, в охране…
Закурил папиросу и с удовольствием смотрел, как отваливается у Даника челюсть. На побледневшем лице черная бородка выделялась особенно контрастно, казалась сейчас театральной, приклеенной.
– Господи боже мой… – прошептал Даник. – К политике ни сном ни духом сроду не прикасался…
– Охотно верю, – сказал Бестужев.
