Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Кивнув, Разумовский налил в рюмки, одну полную, вторую едва на донышко, и подал последнюю мне.

— За здоровье Елизаветы.

Он опрокинул содержимое рюмки в себя и тут же закусил ложечкой икры. Почти минуту молчал, крутя рюмку в пальцах, а затем вполголоса сказал:

— Не любит она, когда я пью. А без этого смотреть не могу, как ей плохо.

Наливая по второй, он продолжил говорить, будто оправдываясь непонятно перед кем:

— Лекари эти дурные. Только и делают, что кровь пускают. Порошки непонятно из чего делают. Я этому немцу говорю: ну-ка, сам свою дрянь съешь.

Вдруг там отрава? Он давай отказываться, так я её прямо в рот ему запихал, вместе с бумажкой. А Лизавета ругаться стала, выгнала меня и врачей бить запретила.

Разумовский снова сунул мне рюмку и посмотрел с прищуром.

— Константин Платонович, если Елизавета захочет вас наградить — не отказывайтесь.

— Я не сделал ничего сверхъестественного, а только восстановил справедливость.

— Неважно, — он скорчил недовольную рожу. — Матушка-императрица не любит, когда отвергают её дары.

Считает это пренебрежением.

Ёшки-матрёшки, какие тут сложности! Казалось бы, самая могущественная женщина в стране, а тоже имеет заморочки и обиды.

— Спасибо, что предупредили. Возьму, если будет предложено.

Фаворит кивнул и забрал у меня пустую рюмку. Но налить заново не успел. Дверь открылась, и из покоев императрицы вышла Таня. Глаза у девушки были заплаканные, а нос покраснел.

— Алексей Григорьевич, вас зовут, — Таня шмыгнула носом.

Быстро спрятав штоф, Разумовский кинулся на вызов.

А я подошёл и обнял Таню. Она прижалась ко мне, зарывшись лицом у меня на груди. Ничего не спрашивая, я гладил её по голове и шептал что-то успокаивающее.

— Мама сказала, — наконец сказала Таня, — что мне надо уехать. Чтобы меня никто не обидел после её смерти.

Ответить я не успел. Снова появился Разумовский и кашлянул в кулак, привлекая внимание.

— Её Величество хочет вас видеть, Константин Платонович.

— Никуда не уходи без меня, — шепнул я девушке.

Отпустил её и шагнул в покои императрицы, словно пророк, спускающийся в яму со львами.

* * *Императрица лежала, утонув по плечи в большой пуховой подушке. Чепец на волосах с проседью выглядел как-то особо по-домашнему, а в глазах не было и тени того гнева, что я видел в последний раз. Не грозная повелительница огромной страны, а просто старая больная женщина, уставшая и недавно плакавшая.

— Урусов, — она заметила меня и слабо махнула рукой, — подойди.