Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Что до Яно, все, что нам известно, — это то, что он приехал из Нью-Йорка и с начала двадцатых годов работал на коммунистическую партию Америки, возможно, в одно время с таинственным Кито Гиничи, агентом, который помог познакомить Одзаки и Зорге в Шанхае. У него был, по крайней мере, один псевдоним (Такеда), и похоже, что он был важной фигурой в партийных кругах на национальном уровне. По словам Мияги, «Яно приехал в Сан-Франциско из Нью-Йорка, из штаб-квартиры партии, чтобы в Калифорнии действовать как организатор».

Это, как говорит Мияги, произошло в конце 1929 года, сразу после ареста четырех ведущих японских коммунистов в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе. Очевидно, Яно несколько раз бывал в Калифорнии до 1929 года, поскольку, оказывается, что он был среди тех, кого Мияги включил в список как членов дискуссионной группы «Сова», слушавших лекции «Фистера» и «Харриса» о марксизме.

Очень заманчиво поверить, что во время пребывания в Москве в 1929 году Яно поощрили завербовать в Соединенных Штатах подходящего японца для подпольной работы.

Конечно, его положение в партии в Калифорнии не пострадало бы из-за пребывания в Советском Союзе. Мы можем с некоторой долей вероятности догадываться, что именно Яно и выбрал Мияги как надежного активиста для будущей работы в Японии, и само вступление Мияги в Американскую коммунистическую партию в 1931 году может быть точнее интерпретировано как его вербовка под давлением Яно в руководимый Москвой аппарат. Постольку, как мы видели, Мияги не просили написать письменное заявление о приеме в партию, Яно завершил все дело, зарегистрировав Мияги под именем «Джо» в штаб-квартире Коминтерна.

"У Яно была масса времени, чтобы еще до осени 1931 года изучить характер Мияги и его привычки. В конце концов он знал Мияги еще по ресторану «Сова». Таким образом, это скорее похоже на то, как если бы Яно — или те, кто его инструктировал, — держали Мияги в качестве «сони» или пассивного агента для каких-то неопределенных знаний в будущем — по крайней мере, до второй половины 1932 года, когда Мияги было впервые сказано, что он должен отправиться в Японию.

Если Мияги «был освобожден от партийных собраний и другой партийной деятельности, обязательной для члена партии», это можно было объяснить не только как признание его слабого здоровья, но также желанием удостовериться в том, что он не привлек к себе внимания японских консульских властей. Последние были известны своей ненавистью к японским радикалам на Тихоокеанском побережье[61].