Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Чтобы мама показывала на работе газету и говорила со скромной гордостью: “Митька у нас молодец”.

Когда Потапов придумал эту газету, ему было лет тринадцать. Он отчетливо увидел ее, по-газетному вкусно пахнущую, солидную и скромную, и статью про себя — в середине. И увидел мамино ликование и сдержанную радость отца, и понял, что в этом нет ничего невозможного.

Почему нет?

Тогда газеты писали про всяких молодых специалистов и операторов машинного доения, так почему они не могут написать про Дмитрия Потапова?

Решение было принято.

С тех самых пор, с тринадцати лет, вся его жизнь была подчинена только карьере. Он стал учиться как бешеный и через год вышел в отличники, но этого было мало. Для карьеры, которую он задумал, нужна была медаль и необыкновенной красоты характеристика. В агитаторы, горланы и главари он не годился, поэтому пробрался в школьный, а потом и в районный комитет комсомола скромненько, по задворкам.

Но, пробравшись, извлек из этих самых комитетов массу выгоды.

В университет он сдавал только один экзамен — медаль давала такие преимущества, — и сдал его блестяще.

Дальше все было легко.

Митя Потапов боялся и не любил людей и, может быть, поэтому научился хорошо разбираться в них. Он всегда оказывался рядом с сильными, причем именно с теми, от которых зависела его следующая карьерная ступенька.

На некоторые ступени он вскакивал легко, с первого раза, на другие лез долго и упорно, срываясь, цепляясь кровоточащими от напряжения пальцами. Когда очередной “Титаник” начинал утопать, Митя, как правило, наблюдал с берега или первым оказывался в спасательной шлюпке. Ни один из тех самых “сильных”, кубарем скатываясь сверху в самый низ, ни разу не прихватил Потапова с собой. Он играл осторожно, умело, не спеша и — самое главное — за всех сразу.

Какие бы то ни было принципы у Потапова отсутствовали начисто. Пожалуй, он не стал бы работать на фашистов или каких-нибудь оголтелых коммунистов, а все остальное — сколько угодно.

Он отлично говорил по-английски, умело завязывал галстуки, с вышестоящими был корректен, с нижестоящими — демократичен. “Сильные” опекали и продвигали его — кого же продвигать, если не его! — пока он сам не стал сильным.