Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Я бы не смогла сейчас обсуждать его, впрочем, не уверена, что буду способна на это хоть когда-нибудь.

— Отвези меня, пожалуйста, домой, — попросила, а сама прикрыла глаза, сгорая перед ним от стыда.

Я дала ему невольно надежду на нечто большее, но поняла, что им пыталась вытеснить из сердца Кирилла. Поступала не лучше Соловьева, поспорившего на мою любовь. Ведь и я теперь играю чужими чувствами, словно мячиком для пинг-понга.

— Нам надо поговорить, Марат, — всё же решилась и сказала вслух.

Он заехал во двор моего дома, заглушил мотор и повернулся ко мне.

Взгляд у него был грустный. Он всё понял без слов. И это причинило мне еще больше боли, наполняя каждую клеточку моего тело стыдом.

— Ты еще найдешь свое счастье, — прохрипела, обхватила себя за горло.

Сильно хотела отвернуться, но продолжала смотреть упрямо Марату в глаза. Нужно брать на себя ответственность за свои поступки.

— Ох, Аида, поверь, таких цветков, как ты, мало, — выдохнул мужчина и погладил меня на прощание по щеке.

Я горько сглотнула, вспоминая, что Кирилл тоже сравнивал девушек с цветками.

— Не зарекайся, Марат, не зарекайся, — грустно улыбнулась ему и попрощалась, зная, что у него всё еще впереди.

А вот мне предстояла тяжелая ночь, полная боли, агонии и тоски. Ревела что есть сил, практически выдергивая волосы с головы, каталась по кровати, выплескивая слезами и истерикой горечь, но легче не становилось. И вряд ли когда-нибудь станет.

Глава 28

Дни проходили за днями, но в университет я возвращаться пока не хотела.

Проявила слабость и попросила отца сделать мне справку о болезни, чтобы хоть как-то оправдаться за прогулы.

— Снова? — не преминул он хмыкнуть в трубку, а я замерла.

— Ты как всегда прав, отец, — произнесла слегка ядовито, обиженная на него за строгость.

Вот только вместо выговора он тяжело выдохнул и замолчал, будто собираясь с мыслями.

— Мы любим тебя, дочь, и не желаем зла, просто… — осекся, сглотнул. — Не хотим, чтобы ты страдала.

Я прикусила губу, понимая, что это своеобразные извинения в духе отца.

Но мне было достаточно и этого — понимать, что всё обусловлено их родительской любовью и заботой.

— Позволь мне самой совершать ошибки и взрослеть, — сама разоткровенничалась, набравшись храбрости. — Это моя жизнь, мои шишки, я бы хотела сделать всё сама.

Отец на это ничего не ответил, промолчал и хмыкнул.

— Никто не запретит мне защищать собственную дочь.

Закатила глаза, всё же его не переделать, и даже пытаться не стоит.