Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— Да… Я совершенно упустил из виду одно обстоятельство… Инженер Перебоев, облагораживая мотивы своей разрушительной деятельности, не сообщил суду, что он имеет в американском банке довольно солидный вклад. Это я узнал случайно, по записке своей бывшей жены, оставленной в записной книжке. Документ этот вот…

И снова поднялась еще не остывшая, оскорбленная невиданной дерзостью подсудимого Перебоева публика.

Перебоев отказался отвечать на заданные вопросы. Надежда Васильевна голосом эпилептика выкрикивала проклятия Гирлану, суду и всему миру.

С ней вторично сделалось дурно.

Наступили сизые проблески рассвета, когда судьи вернулись из совещательной комнаты. Голос председательствующего звучал неестественно. Председатель сверкнул очками и вместо чтения на приподнятых нотах обратился к присутствующим. Первые его слова прогремели, как грозовые раскаты во время зимы:

— Товарищи рабочие! Судебный процесс откладывается.

Тяжело и неповторимо вздохнул зал.

— Да… откладывается. — Председатель взял со стола серый помятый листок и взмахнул им над головами заседателей.

— Вот, только сию минуту получена молния от краевого прокурора. В городе арестована вредительская организация треста во главе с предводителем Клыковым. — Председатель отхлебнул воды из граненого стакана. — Оказывается, товарищи, дело обстояло шире и глубже, чем установило первоначальное следствие. Оказывается, инженер Клыков возглавлял вредительские шайки в системе золотой промышленности Забайкалья, не брезгуя услугами таких разбойников, как Сохатый и Алданец, довольно известных улентуйцам.

Теперь становится понятным, почему здесь пробивались на пустом месте шахты, почему затопляло их, почему три года строилась американская фабрика."

"Председатель опустился в кресло. Конвойные звякнули оружием.

Расточившая энергию публика двинулась к выходу. Она напоминала лошадь с тяжелой поклажей, остановившуюся перед внезапно выросшей горой. Рассеивались утренние сумерки. Прояснилось небо. На электростанции дали гудок.

Гурьяна растолкала Катя.

Открыв воспаленные глаза, директор отвернулся от окна, выходящего на запад. Заходящее солнце бросало в комнату холодные лучи. Понял, что проспал до вечера, и рывком сбросил одеяло. Утром, после суда, он занемог, трое суток мучился тошнотой. Озноб пробегал по всему телу. С тревожным вопросом взглянул в улыбающиеся глаза Кати:

— Что случилось?

— Ничего… Меня послала Татьяна Александровна попроведать вас.

— Значит, фабрика цела?

— А то как же.