Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Ее голос зазвенел где-то среди старателей:

— Товарищи, не забывайте свое право на баню, больницу и клуб! А у кого есть дети, ведите их на нашу площадку.

Перед ней ужом прополз на брюхе Цыганок.

— Вшей у нас за ошкуром вдосталь, товарищ барышня. А насчет детей — благодарим покорно, не от кого иметь. Прямо изводимся без женского полу.

— Замолчь! — осадили его из растущей толпы. — Пусть девка обскажет.

Цыганок сделал козла и прошел вприсядку, прихлопывая ладонями о землю.

— Дай, барышня, на «митрича» — покажу пятьдесят колен с вывертом на капиталистический манер.

Среди артельщиков послышался озорной смех и негодующие голоса степенных, желающих послушать агитаторов.

Пинаев поднял забегаловского «артиста» за ворот и лукаво подмигнул публике.

— А ну, расскажи, за что тебя Пегашкой прозвали? — обратился он к Цыганку.

— Дай курнуть, — сверкнул тот жаркими глазами.

Цыганок с наслаждением глотнул дым, перевернулся на живот и блеснул на Катю рафинадно-белыми зубами. Старик поправил костер.

При ярком свете лицо Цыганка отливало бронзой. Он докурил папиросу и стукнул кулаком о землю.

— Ну, слушай, а врать не мешай. Следи, карымец, — обратился он к густобородому.

Толпа притихла. Слышно стало, как отщелкивались угли и хлопали наплывшие к берегу волны. От соседних балаганов подходили любители послушать сказательное слово. Круг нарастал.

Цыган бросил в костер изжеванный мундштук папиросы и сиплым голосом начал:

— Дык вот, батенько мой. Мне было семнадцать трав, когда наш табор путался под Киевом.

Приволье было там, ну, прямо будто едешь на самом черте и держишься за рога. Солнце в пуп печет, как масла обожралось, язви его. Лежишь, бывало, под тополем и хохлацкое сало вроде брюквы хрястаешь. Да дернуло вожака — Клима Ударова — послать нас на дело. А тут, как на пагубу, хохлы косить луг приехали на пегом коньке. Девка была у нас, Урмой звали.

Она мне приходилась навроде полюбовницы. Змея и змея. Глазищами, проклятая, ушибет.

Ты, говорит, Рома, будешь слепая летяга, а не цыган, ежели не забратаешь этого пегашку и не справишь мне к свадьбе хорошего бурнуса.

Подзудила меня, батенька, под самую печенку. И вот пошел я за удачей. Хохлы спят в своей фуре, усы распустили. Месяц светит скаженной. Я глазами туда-сюда. Хохлы храпят немазаной фурой. Заобратал я пегашку. Косит на меня конь шарами, обнюхивает, ушами поводит. Смотрю, не конь, а бритва. Бурнус, думаю, богатецкий Урме хапну.