Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Ничего хорошего она все равно сказать не может про коллегу. Но сор из избы выносить смысла нет. Без толку это.

— Мне кажется, она вообще детей… не любит, — говорит вдруг тихо мама Полины. — Зачем идти на такую работу, если детей не любишь? Тем более — таких сложных детей. Их никто… не любит.

— Ребенка надо любить, — отвечает Люда, негромко, но твердо. — Ребенка должны любить родители. Это самое главное. Любить, каким бы он ни был. Он же не виноват ни в чем. А Тамара Витальевна… да забудьте! Что вам за дело до нее?

— Да просто я, пока к вам не попала, думала, что все массажисты такие.

А, оказывается, бывают и другие… Вот бы всегда к вам попадать.

— Ну, я здесь, и никуда уходить не собираюсь. Так что — записывайтесь. Буду рада вас видеть на следующем курсе. Эффект-то есть от массажа, явный.

— От вашего — очень! — горячо соглашается мама Полины. — Вы вообще человек такой… хороший… понимающий…

— А как иначе — при нашей работе? — Люся улыбается. Но ее собеседница не может улыбнуться ей в ответ, у нее дрожат губы, и она отворачивается, вытирая выступившие вдруг слезы.

Люда молчит. Говорить что-то бессмысленно. Это личная беда человека, только он один с ней может справиться. За годы работы во ""Фламинго"" она видела много страшного. Такого, от чего она сама, молоденькая девочка, первое время не могла сдержать слез. Но быстро поняла, что от ее слез толку нет. А вот от рук ее, от ее умений прок есть. И она работала. Училась, наблюдала, старалась понять, как можно сделать лучше. Как помочь таким детям.

Которые ни в чем не виноваты.

Ее маленькие пациенты. Здесь не было здоровых детей, которым массаж делают для стимуляции общего развития. Нет, в детском специализированном неврологическом центре ""Фламинго"" были совсем другие пациенты. Синдром Дауна, детский церебральный паралич, тяжелые последствия родовых травм и менингитов, эпилепсия… Каждый день. Чужая боль. Чужое горе, которое принималось как свое. Потому что дети.

Первое время она приходила с работы, закрывалась в своей комнате, ложилась на кровать, лицом в стену.

И ревела. Мама уговаривала ее уволиться. Сидела рядом, гладила по спине и увещевала: ""Люся, ну не мучай себя так. Не всякому эта работа подходит. Что ж делать, если ты у меня такая… чувствительная"". Ей было двадцать два. Наивная, не видавшая в жизни настоящего горя. Тепличный цветок, выращенный бабушкой и мамой.

Она не уволилась. Не понимала, почему. Что-то внутри уперлось, необъяснимое. Но она осталась.