Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Она отворачивается от него и протягивает руку за бокалом вина.

— Это мы, — продолжает он, отвечая на ее незаданные вопросы.

Комната буквально насыщена ею. Вся квартира несет на себе отпечаток ее присутствия, намеренный и случайный. Ее книги, разбросанные на полу. Галерея полароидных снимков. Отметины на стене, похожие на речную гальку, происхождение которых он долго не мог понять, пока она не сказала, что делала стойку на руках упершись ногами в стену. Он представил ее себе вот такой, перевернутой вверх ногами, с красным, сморщенным, как корнеплод, лицом и дрожащими руками.

— Клэр, это же невероятно! Весь наш мир находится здесь, в этом промежутке между тобой и мной.

Он для нее все. Она не смогла бы жить без него. За пределами этой квартиры мир раздробленный и множественный, но здесь он исключительный. Энди чувствует себя уверенно, будто наконец перестал к чему-то стремиться.

Много лет назад, когда он жил в Лондоне, он звонил отцу поздно по вечерам, и тишина, разделявшая их, висела между ними над затемненным континентом.

— Андреас, тебе надо больше путешествовать, — сказал отец, когда Энди сообщил ему, что вернется домой в конце учебного года. Он слышал в трубке, как переворачивается страница, и между ними повисла рассеянная пауза — это отец отмечал место в книге, где остановился. — В твоем возрасте я бы с удовольствием посетил многие места.

— Так посети сейчас, — ответил он, но отец лишь скептически усмехнулся."

"В те дни жизнь отца проходила среди книг; он путешествовал так же, как и всегда, через придуманные истории.

Будто границы никогда и не открывались. И Энди хотелось протянуть руку в телефонную трубку, вырвать книгу из рук отца и забросить ее так далеко, что тому пришлось бы, по крайней мере, встать с кресла, чтобы вернуть ее себе. Хотя и это вряд ли: он не смог вернуть даже собственную жену.

Но Энди тоже не хотел путешествовать: его обуревала тоска по пустынным берлинским улицам. Он всегда считал свой город таким же суматошным, как и любой другой, пока не попал в Лондон, где практиковал свой английский и работал над акцентом.

Огромные торговые центры перебрасывали друг другу, с одной главной улицы на другую, людей, будто те попали в пинбольный автомат. Казалось, что любой поверхности назначена своя цена, изогнутая элегантность фунта стерлингов подавала знаки с каждого рекламного щита. Поэтому он с легким сердцем вернулся в Берлин: привычность родного города успокаивала.