Когда детям постарше разрешали побегать в лесу по периметру, чтобы провести свободное время без присмотра, они уносились туда с таким ликованием, какое, по мнению Робин, могли бы проявить дети во внешнем мире, если бы им сказали, что они едут в Диснейленд. Доброе слово Мазу, Тайо или Бекки, пять минут свободного времени без присмотра, лишняя ложечка лапши на ужин — все это вызывало чувства тепла и восторга, которые показывали, насколько нормальным стали принудительное послушание и лишения. Робин осознавала, что тоже начинает жаждать одобрения церковных старейшин, и в основе этого желания лежит животное стремление к самозащите.
Регулярная пересортировка групп и постоянная угроза остракизма не позволяли возникнуть чувству настоящей солидарности между участниками. Лекторы внушали всем, что чистый духом не видит в человеке ничего лучшего или более любимого, чем любой другой. Преданность должна была течь вверх, к божеству и главе церкви, но никак не в сторону.
Однако ее стратегия объективного анализа методов индоктринации церкви была лишь частично успешной.
Постоянное состояние усталости требовало постоянных усилий, чтобы размышлять о том, как добивались послушания, а не просто подчиняться. Наконец, Робин придумала трюк, заключающийся в том, чтобы представить себе, как она рассказывает Страйку, что она делает. Это заставило ее отказаться от церковного жаргона, потому что он не поймет или, скорее всего, высмеет ее. Мысль о том, что Страйк будет смеяться над тем, что ей приходится делать, — хотя, надо отдать ему должное, она сомневалась, что Откровение покажется ему забавным, — была лучшим средством удержаться в реальности, которая лежала за пределами фермы Чепмен, и даже избавляла от привычки скандировать, потому что она приучила себя представлять, как Страйк ухмыляется, когда она это делает.
Робин ни разу не пришло в голову, что она могла бы представить себе, что разговаривает не со Страйком, а с Мерфи или с кем-нибудь из своих подруг. Она с нетерпением ждала его следующего письма, отчасти потому, что хотела услышать его мнение о полароидах, которые она положила в пластиковый камень в прошлый четверг, а также потому, что вид его почерка доказывал, что он существует, а не просто плод ее воображения.
Путешествие через темное поле и лес в следующий четверг было для нее самым легким, потому что путь через деревья стал уже привычным. Когда она открыла пластиковый камень и включила фонарик, то увидела самое длинное письмо от Страйка и две шоколадки “Кэдбери”.
