Но домой идти нельзя, туда приходила милиция, и, хотя объяснений этому могло быть тысяча и одно, он исходил из одного — самого худшего: девушка в «Ночном прыжке»! Эта скотина Федька сработал очень грубо, и неудивительно, если он засветился…
Свой телефон Курт сразу же выбросил, чтобы не смогли запеленговать, а себе купил два новых, один использовал для разговора с Бицжеральдом, после чего тоже выбросил, а второй оставил себе.
Этот долбаный американец явно чем-то недоволен, это чувствовалось по голосу. Все расспрашивал, что сказал этот долбаный генерал, дословно! Ну, ничего, обойдётся… Они нужны друг другу, а значит, любое недовольство надо засунуть в задницу.
Через час у них встреча, и, скорей всего, разговор пойдёт о том, что делать с Федькой. А что делать… Федьку надо спускать, хотя от него было немало пользы. Вот только подобрать исполнителей будет трудновато: в Москве его хорошо знают, значит, чтобы не засветиться, надо привозить кого-то из провинции. А то можно так нарваться, что тебя самого спустят…
Допив кофе и оставив на столике триста рублей, Курт направился к выходу.
Швейцар с поклоном сказал «До свидания», оборудованные фотоэлементом стеклянные двери плавно разъехались в стороны, выпуская его на загазованную Тверскую. Жарко, воздух плывёт, размягчается асфальт, ни ветерка. Он протискивался сквозь дрожащее марево, и вдруг все вокруг замерло, как в стоп-кадре. Предчувствие чего-то ужасного почти парализовало его, превратив в соляную статую. В стоящей возле отеля красной «Мазде» плавно поехало вниз тонированное стекло, и это было как-то связано с тем, что должно произойти.
Зачем этот долбаный америкашка так выпытывал подробности разговора с генералом? Ведь они скоро встретятся, тогда можно поговорить подробно, не доверяясь телефону… А Бицжеральд терпеть не может телефонов! Значит, он знал, что встреча не состоится? Да, точно, он не собирался идти на встречу! Или знал, что туда не придёт Курт!"
"Стекло опускалось всё ниже, чёрная щель увеличивалась, из неё веяло смертельным холодом могилы, по телу прошли мурашки… Надо было бежать, но, во-первых, он не знал — куда, а во-вторых, тело не слушалось, все жизненные процессы замедлились и отставали от движения вниз тонированного стекла.
Обострённый слух работал как остронаправленный микрофон: в чёрном салоне что-то щёлкнуло, за спиной поднявшего ногу прохожего пролетела смертоносная пчёлка, сильный удар в грудь отбросил его тело на мраморные ступеньки, и ужасная боль разорвала сердце.
Загрохотал гром.
