Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

— Кстати, Лариса, а ваш дед не упоминал о костылях, обнаруженных у Половникова?

— Когда я сказала об этом деду, он усмехнулся: «Торчков нагородит тебе семь бочек арестантов, только уши развешивай».

— А Инюшкина не спрашивали?

— Арсентий Ефимович тоже уклончиво ответил: «Кумбрык всегда слышит звон, да не знает, где он».

Бирюков взял со стола фотографию Жаркова. В отличие от других фотоснимков, собранных Ларисой, жарковский снимок сохранился хорошо. Сделан он был профессиональным старым мастером, что называется, на высоком уровне.

Объектив запечатлел буквально каждую морщинку в уголках весело прищуренных глаз, каждый волосок аккуратно подстриженных коротких усов, какие обычно носили российские моряки и солдаты в предреволюционные годы. Антон долго всматривался в фотоснимок, пытаясь по внешним признакам определить скрытые пороки запечатленного на снимке человека, но волевое, лицо Жаркова было настолько безупречным, что, казалось, будто именно с него современные художники рисуют матросов на праздничных плакатах и открытках.

— Я возьму на время эту фотографию, — сказал Бирюков. — Как только наш фотограф ее переснимет, сразу верну.

— Пожалуйста, берите, — ответила Лариса и умоляюще попросила: — Антон Игнатьевич, если узнаете что-то новое о Жаркове, сообщите мне.

— Непременно сообщу.

Глава 5"

"У колхозной конторы возле трехтонного самосвала с голубой кабиной участковый инспектор Кротов, сурово помахивая пальцем, делал внушение вихрастому парню в коричневой куртке на «молниях» и в джинсах.

Бирюков еще издали узнал разбитного шофера Серебровской бригады Сергея Тропынина, прозванного за неуемную энергию и суетливость «Торопуней».

— Лихачит, понимаете ли, — смерив строгим взглядом парня, сказал подошедшему Бирюкову Кротов. — Сегодня утром раздавил гусака, принадлежащего Федору Степановичу Половникову.

Антон, поздоровавшись с участковым, протянул руку Тропынину:

— Ты что же, Сергей, неприятности землякам причиняешь?

— Бывает… — Тропынин смущенно потупился.

— План надо делать, а тут порасплодили кур да гусей — по деревне не проехать.

— Другие нормально ездят. Ты же всегда гонишь, сломя голову, — с прежней строгостью проговорил участковый.

— Да расквитаюсь я с Половниковым. Скажу матери, чтобы своего гусака ему отнесла. А за куриц, Михаил Федорыч, хоть ругай — хоть нет, отвечать не буду! Разве это порядок, когда едешь по селу, как по птицефабрике? Уши закладывает от кудахтанья…

— Куры к тебе приноровились.