Сколько стоит любовь читать онлайн

Я не убежала, хотя от его близости продолжали подгибаться ноги. Лицо Бенедикта было так близко, что я ощущала его дыхание. Впервые я не отпрянула, когда он наклонился ниже, касаясь своими губами моих губ. Впервые я сама захотела, чтобы муж поцеловал меня, так как умел только он один.

Прикрыв глаза, ощутила странную легкость, когда руки Кэшема опустились на плечи. Сжали, притянули к себе. И он накрыл мои губы своими издав сдавленный стон. Я ахнула в его рот, но тут муж прижал меня сильнее. Одна его рука, оставив плечо, зарылась в мои волосы.

Как же это было сладко вот так стоять рядом с ним и целоваться. Я позволила себе поднять руки и прикоснуться к Бену. Он на миг даже замер, а затем, отстранившись, заглянул в мои глаза потемневшим от страсти взором и снова поцеловал, но уже горячо, страстно и, наверное, мы стояли так несколько минут, пока оба не стали задыхаться.

Бен первым отстранился и тихо рассмеявшись, уткнулся носом в мой лоб.

"- Какая ты сладкая, - шепнул он. – Я так хочу показать тебе, какой может быть близость, но не стану торопить. Теперь, когда у меня есть шанс, я стану самым лучшим мужем. И только ты одна будешь решать, когда мы станем настоящими супругами.

Я ничего не ответила, но тоже прильнула к Бену. Чувство невероятной легкости и радости охватило меня. Прижавшись щекой к сильной груди мужчины, услышала, как бьется его сердце, быстро-быстро. И поняла, что мы оба испытываем одно и то же.

*********

- Вместо того, чтобы сейчас направляться к Авроре, мы возвратились сюда, - сетовала леди Роттенгейн, когда по возвращении в столицу поняла, что дом находится в полном порядке. Ничего не было похищено. Слуги уверяли госпожу о том, что не пропала ни одна вещь. Все драгоценности, наряды, столовое серебро, картины и серебряные подсвечники, все было на своих местах.

- Дорогой, когда мы поставим защиту, надо немедленно ехать к Авроре.

- Но, дорогая, не ты ли сама настаивала на возвращении, чтобы лично проверить состояние дома и все свои побрякушки? – изогнув бровь, спросил лорд Роттенгейн.